Неточные совпадения
Но каков был мой стыд, когда вслед за гончими, которые в голос вывели на опушку, из-за кустов показался Турка! Он видел мою ошибку (которая состояла в том, что я не выдержал) и, презрительно взглянув на меня, сказал только: «Эх,
барин!» Но надо знать, как это было сказано! Мне было бы легче, ежели бы он меня, как зайца, повесил на
седло.
— Благодару вам! — откликнулся Депсамес, и было уже совершенно ясно, что он нарочито исказил слова, — еще раз это не согласовалось с его изуродованным лицом,
седыми волосами. —
Господин Брагин знает сионизм как милую шутку: сионизм — это когда один еврей посылает другого еврея в Палестину на деньги третьего еврея. Многие любят шутить больше, чем думать…
Седой румяный кучер почтительно и приветливо снял шляпу, как особенно знакомому
барину.
Там жил старик Кашенцов, разбитый параличом, в опале с 1813 года, и мечтал увидеть своего
барина с кавалериями и регалиями; там жил и умер потом, в холеру 1831, почтенный
седой староста с брюшком, Василий Яковлев, которого я помню во все свои возрасты и во все цвета его бороды, сперва темно-русой, потом совершенно
седой; там был молочный брат мой Никифор, гордившийся тем, что для меня отняли молоко его матери, умершей впоследствии в доме умалишенных…
— Привел
господь в шестьдесят первый раз приехать на Ирбит, — говорил богобоязливо
седой, благообразный старик из купцов старинного покроя; он высиживал свою пару чая с каким-то сомнительным
господином поношенного аристократического склада. — В гору идет ярмарка-матушка… Умножается народ!
Привалов вздохнул свободнее, когда вышел наконец из буфета. В соседней комнате через отворенную дверь видны были зеленые столы с игроками. Привалов заметил Ивана Яковлича, который сдавал карты. Напротив него сидел знаменитый Ломтев, крепкий и красивый старик с длинной
седой бородой, и какой-то
господин с зеленым лицом и взъерошенными волосами. По бледному лицу Ивана Яковлича и по крупным каплям пота, которые выступали на его выпуклом облизанном лбу, можно было заключить, что шла очень серьезная игра.
Князь подошел к спорившим, осведомился в чем дело, и, вежливо отстранив Лебедева и Келлера, деликатно обратился к одному уже
седому и плотному
господину, стоявшему на ступеньках крыльца во главе нескольких других желающих, и пригласил его сделать честь удостоить его своим посещением.
Новый
господин был высокого роста, лет пятидесяти пяти, или даже поболее, довольно тучный, с багрово-красным, мясистым и обрюзглым лицом, обрамленным густыми
седыми бакенбардами, в усах, с большими, довольно выпученными глазами.
— Злобность и вражда ближних
Господу противны, — учительно сказала Манефа. — Устами царя Давыда он вещает: «Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе». Очень-то дяде не противься: «Пред лицом
седого восстани и почти лицо старче…» Он ведь тебе кровный, дядя родной. Что-нибудь попусти, в чем-нибудь уступи.
— Навряд такой отыщется, — угрюмо крутя
седой ус, промолвил служивый. — Таких
господ, как полковник Якимов, не вчасту́ю бывает.
— Девица она, видите, уж на возрасте, пора бы и своим домком хозяйничать, — продолжал Марко Данилыч. — Сам я, покамест
Господь грехам терпит, живу, да ведь никем не узнано, что наперед будет. Помри я, что с ней станется? Сами посудите… Дарья Сергевна нам все едино что родная, и любит она Дунюшку, ровно дочь, да ведь и ее дело женское. Где им делами управить? Я вот и
седую бороду нажил, а иной раз и у меня голова трещит.
Пока студенты пили коньяк, пиво и водку, Рамзес все приглядывался к самому дальнему углу ресторанного зала, где сидели двое: лохматый,
седой крупный старик и против него, спиной к стойке, раздвинув по столу локти и опершись подбородком на сложенные друг на друга кулаки, сгорбился какой-то плотный, низко остриженный
господин в сером костюме. Старик перебирал струны лежавших перед ним гуслей и тихо напевал сиплым, но приятным голосом...
— Ничего не будет, уж я чувствую, — сказал барон Пест, с замиранием сердца думая о предстоящем деле, но лихо на бок надевая фуражку и громкими твердыми шагами выходя из комнаты, вместе с Праскухиным и Нефердовым, которые тоже с тяжелым чувством страха торопились к своим местам. «Прощайте,
господа», — «До свиданья,
господа! еще нынче ночью увидимся», — прокричал Калугин из окошка, когда Праскухин и Пест, нагнувшись на луки казачьих
седел, должно быть, воображая себя казаками, прорысили по дороге.
Но Ромашов, безукоризненно отдавая честь и подавшись вперед на
седле, отвечает с спокойно-высокомерным видом: «Виноват,
господин полковник…
Следом за мальчиком выбежало еще шесть человек: две женщины в фартуках; старый толстый лакей во фраке, без усов и без бороды, но с длинными
седыми бакенбардами; сухопарая, рыжая, красноносая девица в синем клетчатом платье; молодая, болезненного вида, но очень красивая дама в кружевном голубом капоте и, наконец, толстый лысый
господин в чесунчевой паре и в золотых очках.
Кирьян вошел. Это уж был теперь совсем
седой старик. Он подошел прямо к руке
барина, и, как тот ни сопротивлялся, Кирьян притянул к себе руку его и поцеловал ее.
Так, например, один пожилой
господин, невысокого роста, во фраке, — одним словом, так, как все одеваются, — с почтенною
седою бородой (подвязанною, и в этом состоял весь костюм), танцуя, толокся на одном месте с солидным выражением в лице, часто и мелко семеня ногами и почти не сдвигаясь с места.
Вот раз иду из гимназии. Ранец за плечами тяжело нагружён книгами, шинель до пят, сам с ноготок. На Барановой улице навстречу мне высокий
господин с
седыми прокопченными усами, в медвежьей шубе. Он изумленно оглядел меня.
— Я Матвей Хомяк! — отвечал он, — стремянный Григория Лукьяновича Скуратова-Бельского; служу верно
господину моему и царю в опричниках. Метла, что у нас при
седле, значит, что мы Русь метем, выметаем измену из царской земли; а собачья голова — что мы грызем врагов царских. Теперь ты ведаешь, кто я; скажи ж и ты, как тебя называть, величать, каким именем помянуть, когда придется тебе шею свернуть?
Законы, я полагаю, пишутся для всех одинакие, и мы тоже их мало-мальски знаем: я вот тоже
поседел и оплешивел на царской службе, так пора кое-что мараковать; но как собственно объяснял я и в докладной записке
господину министру, что все мое несчастье единственно происходит по близкому знакомству
господина начальника губернии с госпожою Марковой, каковое привести в законную ясность я и ходатайствовал перед правительством неоднократно, и почему мое домогательство оставлено втуне — я неизвестен.
Я даже впал в другую крайность и обрадовался весьма, увидав на ближайшей лавке одного чрезвычайно дурно, нечистоплотно одетого
господина, еще не старого, но почти совсем
седого, который, в отдалении от других, сидел на задней лавке.
— Одначе долго-таки
барин не едет! — говорил какой-то
седой старик, поглядывая в окна господского дома. — Пора бы! с какого времени дожидаем…
Когда вдали, по Студеной улице, по которой должен был проехать
барин, показывалась какая-нибудь черная точка, толпа глухо начинала волноваться и везде слышались возгласы: «
Барин едет!..
Барин едет… Вот он!..» Бывалые старики, которые еще помнили, как наезжал старый
барин, только посмеивались в
седые бороды и приговаривали...
Фонари гасли, и поляна пред эстрадой и парк погружались в глубокую темень. Горданов зашел в вокзал, где сидели и допивали вино
господа, решившиеся прогулять ночь напролет. Кишенского здесь тоже не было. Горданов выпил рюмку ананасного коньяку, зажег сигару и отправился в парк: нигде зги не было видно, и
седой туман, как темный дух, лез из всех пор земли и проницал холодом ноги и колена.
Осип одет, как
господин, так же, как оделся Дыма, только на Осипе все уже облежалось и не торчит, как на корове
седло.
— Попоил, Андрей Ильич, как же не попоимши-то. Но, ты, озирайся, леший! Я тебе поверчу морду-то! — крикнул он сердито на лошадь. — Страсть,
барин, как ему охота нынче под
седлом идти. Не терпится.
Дом Кожемякина раньше был конторою
господ Бубновых и примыкал к их усадьбе. Теперь его отделял от земли дворян пустырь, покрытый развалинами сгоревшего флигеля, буйно заросший дикою коноплёю, конским щавелём, лопухами, жимолостью и высокой, жгучей крапивой. В этой густой, жирно-зелёной заросли плачевно торчали обугленные стволы деревьев, кое-где от их корней бессильно тянулись к солнцу молодые побеги, сорные травы душили их, они сохли, и тонкие сухие прутья торчали в зелени, как
седые волосы.
Первое впечатление было не в пользу «академии». Ближе всех сидел шестифутовый хохол Гришук, студент лесного института, рядом с ним
седой старик с военной выправкой — полковник Фрей, напротив него Молодин, юркий блондин с окладистой бородкой и пенсне. Четвертым оказался худенький
господин с веснушчатым лицом и длинным носом.
По правую руку, один, с газетой, кончал завтрак
седой высохший старик с желтым лицом и плотно остриженными волосами — из Петербурга, большой
барин.
Мы ехали с ним, тесно прижавшись друг к другу, в одном
седле на спине самой быстрой и нервной лошади в Гори, понимающей своего
господина по одному слабому движению повода…
В пчельнике было так уютно, радостно, тихо, прозрачно; фигура
седого старичка с лучеобразными, частыми морщинками около глаз, в каких-то широких башмаках, надетых на босую ногу, который, переваливаясь и добродушно, самодовольно улыбаясь, приветствовал
барина в своих исключительных владениях, была так простодушно-ласкова, что Нехлюдов мгновенно забыл тяжелые впечатления нынешнего утра, и его любимая мечта живо представилась ему.
Тут была и оборванная, растрепанная и окровавленная крестьянская женщина, которая с плачем жаловалась на свекора, будто бы хотевшего убить ее; тут были два брата, уж второй год делившие между собой свое крестьянское хозяйство и с отчаянной злобой смотревшие друг на друга; тут был и небритый
седой дворовый, с дрожащими от пьянства руками, которого сын его, садовник, привел к
барину, жалуясь на его беспутное поведение; тут был мужик, выгнавший свою бабу из дома за то, что она целую весну не работала; тут была и эта больная баба, его жена, которая, всхлипывая и ничего не говоря, сидела на траве у крыльца и выказывала свою воспаленную, небрежно-обвязанную каким-то грязным тряпьем, распухшую ногу…
Это что за
господин с
седыми усами?
Старый лакей внушает молодому лакею: «вот, говорит, как должно пишут настоящие
господа», и сам,
седой осел, от радости заплакать готов.
На широкой кушетке, подобрав под себя ноги и вертя в руках новую французскую брошюру, расположилась хозяйка; у окна за пяльцами сидели: с одной стороны дочь Дарьи Михайловны, а с другой m-lle Boncourt [м-ль Бонкур (фр.).] — гувернантка, старая и сухая дева лет шестидесяти, с накладкой черных волос под разноцветным чепцом и хлопчатой бумагой в ушах; в углу, возле двери, поместился Басистов и читал газету, подле него Петя и Ваня играли в шашки, а прислонясь к печке и заложив руки за спину, стоял
господин небольшого роста, взъерошенный и
седой, с смуглым лицом и беглыми черными глазками — некто Африкан Семеныч Пигасов.
В этой погоне прошло много времени. Из сада мальчик выбежал в поле, быстро распутал ноги у одной из пасшихся на траве лошадей, вскочил на нее и умчался во всю прыть без
седла и уздечки, держась за гриву лошади, прямо на глазах совсем было догнавшего его Степана. Последний охал и кричал, но эти крики разносил ветер, и оставалось неизвестно, слышал ли их дикарь-барчук. Степану пришлось идти к старому
барину и шепотом докладывать ему на ухо о случившемся.
Алексей замолчал и принялся помогать своему
господину. Они не без труда подвели прохожего к лошади; он переступал машинально и, казалось, не слышал и не видел ничего; но когда надобно было садиться на коня, то вдруг оживился и, как будто бы по какому-то инстинкту, вскочил без их помощи на
седло, взял в руки повода, и неподвижные глаза его вспыхнули жизнию, а на бесчувственном лице изобразилась живая радость. Черная собака с громким лаем побежала вперед.
— Что ты, Федька Хомяк, горланишь! — перервал другой крестьянин с
седой, осанистой бородою. — Не слушай его, добрый человек: наш боярин — дай бог еще долгие лета! —
господин милостивый, и мы живем за ним припеваючи.
— Замолчишь ли ты, глупая башка! — продолжал
седой старик. — Эй, брат, не сносить тебе головы! Не потачь,
господин честной, не верь ему: он это так, сдуру говорит.
— Благоразумие не робость, Тимофей Федорович, — отвечал Туренин. — И ради чего
господь одарил нас умом и мыслию, если мы и с
седыми волосами будем поступать, как малые дети? Дозволь себе сказать: ты уж не в меру малоопасен; да вот хоть например: для какой потребы эти два пострела торчат у дверей? Разве для того, чтоб подслушивать наши речи.
Гордей Евстратыч сел в мягкое пастушье
седло и, перекрестившись, выехал за ворота. Утро было светлое; в воздухе чувствовалась осенняя крепкая свежесть, которая заставляет
барина застегиваться на все пуговицы, а мужика — туже подпоясываться. Гордей Евстратыч поверх толстого драпового пальто надел татарский азям, перехваченный гарусной опояской, и теперь сидел в
седле молодцом. Выглянувшая в окно Нюша невольно полюбовалась, как тятенька ехал по улице.
Этот «Гришка» был
седой, старинный слуга, одетый в длиннополый сюртук и носивший пребольшие
седые бакенбарды. Судя по некоторым признакам, он тоже был очень сердит и угрюмо ворчал себе под нос. Между
барином и слугой немедленно произошло объяснение.
— Charmant! Charmant! [Восхитительно! Восхитительно! (франц.)] — произнес чей-то незнакомый голос, и с террасы в залу вступила высокая старушка, со строгим, немножко желчным лицом, в очках и с
седыми буклями. За нею шел молодой
господин, совершеннейший петербургский comme il faut настоящего времени.
Послышались шлепающие шаги, и к Теркину вышла старушка, очень бедно, не по-крестьянски одетая, видом няня, без чепца, с
седыми как лунь волосами, завернутыми в косичку на маковке, маленького роста, сгорбленная, опрятная. Старый клетчатый платок накинут был на ситцевый капот. —
Господин Аршаулов? — переспросил Теркин. — Здесь, если не ошибаюсь?
Он летел так скоро, что сталкивал беспрестанно с тротуара солидных
господ с
седыми бакенбардами.
Господин Жуквич, наконец, показался в дверях. Это был весьма благообразный из себя мужчина, с окладистою, начинавшею
седеть бородою, с густыми, кудрявыми, тоже с проседью, волосами, одетый во франтоватую черную фрачную пару; глаза у него были голубые и несколько приподнятые вверх; выражение лица задумчивое. При виде князя он весь как-то склонился и имел на губах какую-то неестественную улыбку.
Я разглядела старушку, с очками на носу, высокого
господина, который смотрел на меня с глубоким состраданием; потом прекрасную молодую даму и, наконец,
седого старика, который держал меня за руку и смотрел на часы.
Ахмет и Сумбат-Магома последовали было за своим
господином, как вдруг глаза их, пронзительные и зоркие, как у кошек в темноте, заприметили погибшего коня с дорогим
седлом, под расшитой шелками попоной. Сумбат-Магома, не раздумывая, устремился за добычей.
Седло он взял себе, а попону подарил Ахмету — в знак примирения.
«Ваня, а у нас был сын Памятник-Пушкина». — «Что, барышня?» — «У нас был сын Памятник-Пушкина, и папа сказал, чтобы я это тебе сказала». — «Ну, значит, что-нибудь от папаши нужно было, раз пришли…» — неопределенно отозвался Ваня. «Ничего не нужно было, просто с визитом к нашему
барину, — вмешалась няня. — Небось сами — полный енерал. Ты Пушкина-то на Тверском знаешь?» — «Знаю». — «Ну, сынок их, значит. Уже в летах, вся борода
седая, надвое расчесана. Ваше высокопревосходительство».
Граф Хвостиков между тем на средине освободившегося от толпы зала разговаривал с каким-то
господином, совершенно
седым, очень высоким, худым и сутуловатым, с глазами как бы несколько помешанными и в то же время с очень доброй и приятной улыбкой.
Господин этот что-то с увлечением объяснял графу. Тот тоже с увлечением отвечал ему; наконец, они оба подошли к Бегушеву.